Размер шрифта:     
Гарнитура:GeorgiaVerdanaArial
Цвет фона:      
Режим чтения: F11  |  Добавить закладку: Ctrl+D
Смотреть все книги жанра: Биографии и Мемуары
Показать все книги автора:
 

«Гоморра», Роберто Савиано

 

Часто женщины рассматривают мужа-каморриста как отвоеванный у судьбы капитал. Если будет угодно небесам и позволят способности, то капитал принесет доход и женщины станут предпринимателями, руководителями, генералами, обладающими безграничной властью. Если же дело пойдет плохо, то им останутся лишь долгие часы в тюремных залах свиданий и унизительные мольбы о работе сиделкой наравне с иммигрантками. Все ради уверенности в том, что будет чем заплатить адвокатам и на какие средства прокормить детей, если клан пойдет на дно и прекратит ежемесячные выплаты. Женщины каморры с помощью своих тел влияют на образование альянсов, по их внешности и поведению можно узнать, насколько влиятельна их семья, из толпы они выделяются черными покрывалами на похоронах, дикими криками во время арестов, воздушными поцелуями, посылаемыми из-за барьера на слушаниях в суде.

Собирательный образ спутницы мафиозо неизбежно базируется на представлении о ней как о несамостоятельной личности, живущей исключительно проблемами и желаниями мужчин: братьев, мужей, сыновей. Это не так. За последние годы в мире каморры многое изменилось, в том числе и роль женщины: от продолжательницы рода и опоры в трудную минуту она прошла путь до самого настоящего управленца, занятого преимущественно предпринимательской и финансовой деятельностью, поскольку вопросами нелегальных перевозок и применения силы занимаются другие.

Такой фигурой, вошедшей в историю, была Анна Мацца, вдова крестного отца из Афраголы, одна из первых женщин в Италии, осужденных за организованную преступную деятельность, глава мафиозно-предпринимательского союза наравне с другими влиятельными каморристами. Сначала Анна Мацца воспользовалась именем своего мужа, убитого в семидесятые годы, — Дженнаро Моччи. «Черная вдова каморры», как ее называли, свыше двадцати лет руководила кланом Мочча, ее власть достигла таких масштабов, что когда в девяностых годах она была вынуждена перебраться в окрестности Тревизо, то, по полученным сведениям, сумела наладить связь с мафией из района Бренты, продолжая укреплять свои позиции, даже находясь в изоляции. Ей предъявили обвинение сразу же после смерти мужа: она вложила оружие в руку сына, которому еще не исполнилось и тринадцати лет, велев расправиться с заказчиком убийства его отца. Но доказать ничего не удалось, и Анна Мацца осталась на свободе. В созданной ей системе власти она находилась на самой вершине, делала упор на бизнес, отрицательно относилась к насильственным методам и, как показывает серия расследований 1999 года, проведенных управой Афраголы, умело контролировала все возможные сферы деятельности на подчиненной ей территории. Политики считались с ней и искали ее поддержки. Анна Мацца была первой в своем роде, если не принимать в расчет Пупетту Мареска, прекрасную мстительницу и убийцу, о которой Италия узнала в пятидесятые годы, когда она на седьмом месяце беременности решила отомстить за смерть своего мужа, Паскалоне э'Нолы.

Анна Мацца одной местью не ограничилась. Она поняла, что надо пользоваться старомодными принципами боссов каморры и некоторой безнаказанностью, положенной женщинам. Эта старомодность позволила ей избежать покушений, зависти и конфликтов. Мацца возглавляла клан в 80–90-х годах, занимаясь, в основном, развитием собственных предприятий и постепенным покорением сферы строительства. Клан Мочча, наряду с другими влиятельными семьями, стал играть большую роль в распределении строительных подрядов, контроле карьеров и посредничестве при покупке земельных участков, пригодных для застройки. Территория, лежащая между Фраттамаджоре, Криспано, Сант-Антимо, Фраттаминоре и Кайвано, контролируется кланом Мочча. В девяностых он вошел в состав «Нового клана», созданного в противовес «Новой организованной каморре» Раффаэле Кутоло и способного превзойти коза ностра по деловому размаху и политической мощи. Когда потерпели фиаско партии — ставленники мафии, боссы «Нового клана» оказались единственными, попавшими под арест и приговоренными к пожизненному тюремному заключению. Они не хотели расплачиваться за поступки политиков, которым помогали и обеспечивали поддержку. Не хотели, чтобы их воспринимали как раковую опухоль на теле системы, в действительности созданной ими и существовавшей за счет их активной, хотя и криминальной деятельности. Поэтому решили явиться с повинной.

В девяностые годы Паскуале Галассо, босс Поджомарино, стал первым каморристом такого высокого уровня, согласившимся сотрудничать с правосудием. Он предпочел рассказать обо всем, ничего не утаивая, начиная с имен и размеров состояний и заканчивая причинно-следственными связями, а государство в знак благодарности взяло под свою охрану имущество не только его семьи, но и самого Галассо. Мафиозо выложил все, что знал. Кланы конфедерации должны были заставить его замолчать навечно, и это взяла на себя семья Мочча. Показания Галассо могли уничтожить клан вдовы в считаные часы, достаточно было проверить хотя бы несколько его откровений. Люди Анны Маццы пытались подкупить охрану и отравить предателя, хотели прикончить его с помощью базуки. Но все попытки провалились, и Анна Мацца поняла, что выполнять мужскую работу придется ей самой, что пришло время для применения на практике новой стратегии. Она придумала неожиданный ход — предложила соратникам добровольное отречение. Члены силовых отрядов отрекались от своей деятельности, никого не закладывая, не называя имен и не подставляя заказчиков и исполнителей. Отречение представляло собой идеологическое дистанцирование, требование совести, попытку делегитимировать действующие законы, согласно которым официального отказа по моральным соображениям достаточно для искупления вины. Это было лучшее, что могла предпринять вдова Мацца, чтобы исключить всякую вероятность чистосердечного признания и в то же время подчеркнуть якобы полную изоляцию кланов от государства. Идеологически отдалиться от каморры, пользуясь различными преимуществами, возможностью искупить свою вину, улучшением условий в тюрьмах, но при этом и словом не обмолвиться о механизмах власти, людях, текущих счетах, альянсах. То, что кому-то могло показаться идеологией, идеологией каморры, для кланов являлось лишь экономической и силовой деятельностью группы предпринимателей. Кланы претерпевали изменения: преступная риторика приказала долго жить вместе со свойственной Кутоло манией идеологизировать действия каморры. Отречение могло решить проблему чистосердечных признаний, смертельно опасных для каморры, которые, несмотря на множество противоречий, все же являли собой реальную угрозу ее могуществу. Вдова осознавала огромный потенциал этого хитрого хода. Грешники написали письмо священнику и выразили желание очиститься, оставив полную оружия машину перед церковью в Ачерре, — своеобразный символ отречения клана, подобно поступку ИРА в случае с англичанами. Сдача оружия. Но каморра не относится к борцам за независимость или к вооруженным группировкам, ее реальная власть заключается не в автоматах. Ту машину так и не нашли, и постепенно идея отречения, родившаяся в голове женщины-босса, утратила свою привлекательность: парламент и судебные органы перестали воспринимать ее всерьез, да и сам клан ее больше не поддерживал. Все больше мафиози сдавалось полиции, и все меньше от них было пользы, Галассо своими откровениями «сдал» силовые структуры клана, при этом почти не затронув сферы предпринимательства и политики. Анна Мацца не оставляла идею о построении матриархата на базе каморры. Женщины держали в своих руках реальную власть, а мужчины выполняли функции солдат, посредников и руководителей, подчиняющихся решениям начальниц. Важные экономические и военные решения оставались в компетенции «черной вдовы».

Представительницы женского пола отличались лучшими предпринимательскими способностями, не так стремились демонстрировать свою власть и старались избегать конфликтов. Женщины-руководители, женщины-телохранители, женщины-предприниматели. Одна из «компаньонок» Анны, Иммаколата Капоне, за годы службы клану сколотила состояние. Иммаколата была крестной матерью дочери вдовы, Терезы. Если Анна Мацца с ее старомодной укладкой и пухлыми щеками выглядела как настоящая матрона, то Иммаколата была элегантной миниатюрной блондинкой с аккуратной прической. Никто бы не заподозрил в ней могущественного члена мафии. Она не искала мужчин, готовых передать ей часть своего могущества, наоборот, мужчины искали у нее защиты. Замуж она вышла за Джорджо Сальерно — каморриста, пытавшегося помешать разговорившемуся Галассо, а потом связалась с членом клана Пука из Сант-Антимо. Эта семья, весьма влиятельная в прошлом и приближенная к Кутоло, получила особую известность после случая с Антонио Пукой, братом любовника Иммаколаты. У него в кармане нашли записную книжку, где упоминался Энцо Тортора — телеведущий, несправедливо обвиненный в связи с каморрой.

Когда Иммаколата достигла экономической и управленческой зрелости, клан Мочча находился в состоянии кризиса. Тюрьмы и желающие покаяться поставили под угрозу кропотливую работу донны Анны. Но Иммаколата сделала ставку на бетон, помимо того она руководила фабрикой керамических изделий в центре Афраголы. Эта бизнесвумен сделала все возможное, чтобы приблизиться к клану Казалези, держащему в своих руках все внутригосударственные и международные сделки, связанные со строительством. Следователи окружного управления Неаполя по борьбе с мафией выяснили, что Иммаколате Капоне было под силу вернуть семье Мочча утраченное лидерство в этой сфере. В ее распоряжении находилась фирма Motrer, специализирующаяся в купле-продаже земли на юге Италии и обладающая огромным влиянием. Согласно полученным сведениям, она придумала безотказную схему обогащения, заручившись согласием местного политика. Политик сообщал об имеющемся строительном подряде, предприниматель выигрывал тендер, а донна Иммаколата становилась субподрядчиком.

Кажется, однажды я ее видел. Она заходила в супермаркет в Афраголе. За ней следовали две девушки-телохранителя. Они сопровождали ее на «смарте» — имеющемся у каждой женщины-мафиозо маленьком двухместном автомобиле, двери которого, судя по толщине, были бронированные. Девушку-телохранителя многие наверняка представляют мужеподобной культуристкой с накачанными мускулами. Мощные бедра, гипертрофированные грудные мышцы вместо бюста, здоровенные бицепсы, бычья шея. Те же, которые попались на глаза мне, совершенно не соответствовали этому стереотипу. Одна невысокого роста, с широкими тяжелыми бедрами и крашеными иссиня-черными волосами, другая худая, хрупкая, угловатая. Меня поразило то, как тщательно была подобрана их одежда, какая-то деталь обязательно повторяла цвет «смарта» — интенсивно желтый. У одной это оказалась футболка, у другой — оправа солнечных очков. Такой цвет был выбран не случайно, о простом совпадении не могло идти и речи. Это знак мастерства. Комбинезон такого же цвета носила Ума Турман в фильме Квентина Тарантино «Убить Билла», где женщины впервые изображены как криминальные авторитеты первого порядка. В нем же с обнаженным самурайским мечом в руке Ума Турман красуется на рекламном постере фильма, и именно цвет сразу бросается в глаза, даже чувствуется на языке. Цвет, столь неестественно желтый, что его сделали символом. У организации-победителя и символ должен быть победоносным. Ничего нельзя пускать на самотек, надо предусматривать все, вплоть до цвета одежды телохранителей. Капоне продемонстрировала, что многие состоящие в клане женщины, независимо от статуса и положения, предпочитают в личной охране иметь дело с женщинами и заботятся о соответствии стиля и создаваемого образа.

Однако что-то пошло не так. Возможно, она заступила на чужую территорию или же узнала чужие тайны. Иммаколату Капоне убили в марте 2004 года в Сант-Антимо, подконтрольном ее любовнику. Охраны с ней не было. Скорее всего, она просто не ожидала никакой опасности. Покушение произошло в центре города, киллеры шли за ней по пятам. Иммаколата почувствовала слежку и бросилась бежать, а окружающим казалось, что ее обокрали и теперь она гонится за грабителями, вот только сумочку женщина прижимала к груди, не в силах преодолеть инстинкт, не дающий выбросить то, что мешает бежать, даже ради спасения собственной жизни. Она кинулась в мясную лавку, но не успела спрятаться за прилавком. Ее догнали и дважды выстрелили в затылок. Устаревший принцип, не позволявший трогать женщин, которым умело пользовалась Анна Мацца, теперь был преодолен. Развороченный пулями череп и залитое кровью лицо демонстрировали новый политикосиловой курс клана. Мужчины и женщины равны. Никакого пресловутого кодекса чести. Но семья Мочча оставалась верна матриархату, все так же была в любой момент готова к крупным сделкам, контролировала территорию с помощью хорошо продуманного инвестирования и финансового посредничества на высшем уровне, руководила торговлей земельными участками, избегала файд и альянсов, способных вторгнуться в семейный бизнес.

Сегодня на земле, принадлежавшей дочерним предприятиям клана, расположен самый большой в стране магазин Ikea, а крупнейшее на юге Италии строительство высокоскоростной железной дороги началось именно отсюда. В октябре 2005 года коммуну Афраголы в очередной раз подвергли антимафиозной чистке. Предъявив серьезные обвинения, допросили свыше двухсот пятидесяти человек, связанных тесными родственными связями с кланом Мочча: от советников муниципалитета Афраголы до президента коммерческой структуры.

На решение распустить совет повлияли и некоторые разрешения на строительство, выданные в обход правил. На принадлежащих боссам участках появились немыслимых размеров строения, поговаривают и о больнице, которая должна была появиться на земле, приобретенной кланом Мочча. Купили ее за бесценок, за гроши, а когда стало известно о том, что здесь будет больница, продали за бешеные деньги. Прибыль составила 600 % от начальной стоимости. Такую прибыль могли получить только женщины клана Мочча.

Женщины готовы на все ради защиты имущества и собственности клана, пример тому Анна Волларо — племянница Луиджи Волларо, босса из семьи Портичи. Однажды пришли полицейские с целью конфисковать одно из многочисленных заведений клана — пиццерию. Анне было двадцать девять лет. Она взяла канистру с бензином, облилась им и, щелкнув зажигалкой, подожгла себя. И заметалась в разные стороны, чтобы никто не попытался потушить пламя. Наконец она врезалась в стену, и штукатурка в этом месте почернела, как розетка при коротком замыкании. Волларо сгорела заживо в знак протеста против конфискации имущества, нажитого с помощью незаконных капиталов, которые она воспринимала лишь как результат самой обычной предпринимательской деятельности.

Бытует мнение, что, успешно применяя силу, можно дорасти в криминальных кругах до уровня предпринимателя. Это не так, или, по крайней мере, не всегда так. К примеру, файда в Куиндичи, коммуне в провинции Авеллино, уже долгие годы являющейся полем битвы между кланами Кава и Грацьяно. Эти семьи постоянно находятся в состоянии войны, вся экономика держится на женщинах. В восьмидесятых землетрясение разрушает Валло ди Лауро, и миллиарды лир, пущенные на реконструкцию, порождают прослойку буржуазии каморристов-предпринимателей. Но в Куиндичи происходит нечто иное и гораздо более важное по сравнению с событиями в остальной части Кампании: не просто стычка группировок, а многолетняя междоусобная файда, в ходе которой противники совершат около сорока жестоких убийств и поселят горе в домах друг друга. Так рождается заряд неизлечимой ненависти, заражающий, словно душевная болезнь, членов обеих семей из разных поколений. Всё вокруг поневоле оказывается замешано в устроенную двумя врагами резню. В семидесятые годы Кава входили в состав клана Грацьяно. Противостояние начинается в восьмидесятые, когда в Куиндичи поступают деньги, выделенные на ликвидацию последствий землетрясения, — сто миллиардов лир, приведшие к конфликту, вызванному разногласиями по поводу квот на подряды и необходимых взяток. Обеим семьям эти капиталы позволят создать свои строительные империи благодаря успешному управлению женщинами-каморристками.

Однажды местный мэр, ставленник Грацьяно, спокойно сидел у себя в кабинете, и тут в дверь постучали люди Кава. Они не сразу начали стрелять, и мэр успел открыть окно, вылезти на крышу и сбежать от убийц по крышам примыкающих домов. Пять раз клану Грацьяно удавалось посадить своих людей в кресло мэра, двоих из них убили, троих сместили по приказу президента республики за связь с каморрой. Был момент, когда казалось, все еще может измениться. Ольгу Сантаньелло, молодого фармацевта, выбрали на должность мэра. Только сильная женщина могла противостоять женщинам из семей Кава и Грацьяно. Она делала все возможное, чтобы отчистить грязь власти кланов, но безрезультатно. 5 мая 1998 года в Валло-ди-Лауро случилось мощнейшее наводнение, дома заполнили вода и глинистое месиво, земля покрылась множеством илистых прудов, дороги превратились в непроходимые каналы. Ольга Сантаньелло утонула. Поглотившая ее грязь оказалась весьма полезной для кланов. За наводнением последовали новые капиталовложения, которые позволили обоим кланам укрепить свою власть. Следующим мэром стал Антонио Синискальки, переизбранный через четыре года практически единогласно. После первой победы на выборах из здания управы выдвинулся пеший кортеж, состоявший из мэра, советников и их наиболее ярых соратников. Они дошли до округа Бросагро и прошествовали перед домом Артуро Грацьяно по прозвищу Пацан, но не ему предназначались приветствия чиновников. В первую очередь визитеры обращались к женщинам семьи Грацьяно: те выстроились по старшинству на балконе и принимали знаки уважения от нового мэра, занявшего место погибшей Ольги Сантаньелло. В июне 2002 года Антонио Синискальки арестуют в результате рейда, проведенного Окружным управлением по борьбе с мафией. Прокуратура Неаполя установила, что восстановительные работы он начал с подряда на благоустройство бульвара и строительство забора вокруг виллы-бункера Грацьяно.

Виллы в Куиндичи оборудованы секретными убежищами, благоустроены асфальтированными дорогами и уличным освещением. Так коммуна распорядилась общественными средствами, помогая Грацьяно избежать покушений и засад. Члены обоих кланов прятались за неприступными стенами под круглосуточным присмотром установленных повсюду телекамер.

Босса Бьяджо Каву арестовали в аэропорту Ниццы, откуда он собирался улететь в Нью-Йорк. Когда его посадили в тюрьму, вся власть перешла в руки дочери и жены, других женщин клана. Лишь женщины появлялись на людях, они были не только теневыми руководителями, мозговыми центрами, но и официальной эмблемой семьи, ее лицом и глазами. Если представители соперничающих кланов сталкивались на улице, они обменивались высокомерными и злыми взглядами, которые задерживались где-то в области скул: все помнили нелепое утверждение, что опустивший глаза считается проигравшим. Страсти накалялись, и женщины семьи Кава почувствовали, что пришло время браться за оружие. Из предпринимателей они должны были превратиться в убийц. Они тренировались в подъездах, стреляли по мешкам с орехами, выращенными в собственных ореховых рощах, включая на полную громкость музыку, чтобы заглушить выстрелы. Во время муниципальных выборов 2002 года они перестали выходить из дома без оружия и ездили по Куиндичи на «ауди-80». Мария Шибелли, Микелина Кава и юные Кларисса и Феличетта Кава, одной шестнадцать, другой девятнадцать лет. На виа Кассезе автомобиль семьи Кава выехал навстречу машине Грацьяно, в которой сидели Стефания и Кьяра Грацьяно, двадцати и двадцати одного года соответственно. Кава открыли огонь, но их противникам удалось затормозить и развернуться, словно они заранее ожидали нападения. Надавили на газ, умчались прочь. Пули разбили стекла и попали в корпус машины, но людей не задели. Возмущенные девушки вернулись на виллу Грацьяно. Они решили отомстить. Выехали на своей «альфа-ромео», за ними следовала бронированная машина с четырьмя мафиози, вооруженными автоматами и винтовками. Они нагнали «ауди» и ударили ее несколько раз. Вторая машина блокировала боковые улицы, перекрывая пути к спасению, а потом обогнала преследуемый автомобиль, чтобы ему совсем некуда было деться. Женщины из клана Кава еще после первой стычки, впрочем, безрезультатной, избавились от оружия, опасаясь полицейских. Поэтому они резко повернули, распахнули дверцы и выскочили из машины, надеясь убежать. Грацьяно тоже вылезли из автомобилей и открыли огонь. Свинцовый ливень накрыл ноги, головы, плечи, туловища, щеки, глаза. Через несколько секунд на земле лежали тела, босые, поскольку жертвы, убегая, потеряли туфли. Грацьяно не заметили, что одна из пострадавших осталась жива. Феличетта Кава спаслась. В сумочке одной из жертв нашли пузырек с кислотой: каморристки не собирались ограничиваться только перестрелкой, они собирались изуродовать лица противниц.

Большинство женщин способно отнестись к преступлению как к минутному эпизоду, подчиненному их воле, ступени, преодоленной одним быстрым движением. Женщины клана очень явно это демонстрируют. Они обижаются и чувствуют себя униженными, когда их называют каморристками или преступницами. Будто бы слово «преступление» означает лишь оценку совершенного действия, а не отражает объективную суть поведения. Это обвинение. До сих пор ни одна женщина из каморры не сдалась полиции, в отличие от многих мужчин.

Семейное имущество особо яростно защищала Эрминия Джульяно, прозванная Лазурью за цвет глаз, красивая и яркая сестра Кармине и Луиджи, боссов Форчеллы. Судя по полученным сведениям, в клане она отвечала за недвижимость и инвестированные в коммерцию капиталы. Лазурь выглядела как типичная жительница Неаполя, хулиганка из центра: крашенная в платиновую блондинку, со светло-голубыми холодными глазами, всегда обведенными черным карандашом. Она руководила финансовыми и юридическими конторами клана. В 2004 году в Джульяно конфисковали, перекрыв клану кислород, двадцать восемь миллионов евро, заработанных на предпринимательстве. Семья владела несколькими сетями магазинов как в Неаполе, так и за его пределами и фирмой, которой принадлежал ставший необычайно популярным бренд, — таким его сделала мудрая политика самой фирмы и экономикосиловое покровительство клана. Франчайзинговая сеть этой марки насчитывает пятьдесят шесть торговых точек в Италии, Токио, Бухаресте, Лиссабоне и Тунисе.

Клан Джульяно господствовал в 80–90-х годах в самом уязвимом месте Неаполя — районе Форчелла, пользующемся крайне дурной репутацией. Джульяно, кажется, поднялись до самого верха: начали снизу, потихоньку выбрались из нищеты, от контрабанды перешли к проституции, от рэкета к похищениям. В состав династии входило огромное количество разных родственников: кузены, племянники, дяди. Настоящего расцвета клан достиг в конце восьмидесятых, и до сих пор он не утратил и не утратит своей харизмы. Нынешние желающие командовать в центре все равно должны сначала переговорить с Джульяно. Это клан, который больше всего боится опять вернуться в нищету. Репортер Энцо Перез записал одно из высказываний Луиджи Джульяно, короля Форчеллы, отражавшее его отношение ко всяческим лишениям: «Я с Томмазино не согласен, мне рождественские вертепы нравятся, но вот святош на дух не выношу!»

Во внешнем облике всемогущей каморры больше женских черт, но и достается больше всего от жерновов власти тоже женщинам. Четырнадцатилетняя Аннализа Дуранте погибла 27 марта 2004 года под перекрестным огнем в Форчелле. Четырнадцатилетняя. Четырнадцать лет. Когда произносишь это, кажется, ледяная вода стекает по спине. Я был на похоронах Аннализы Дуранте. Приехал в церковь слишком рано. Цветы еще не привезли, повсюду висели плакаты, выражавшие скорбь и соболезнования, трогательные записки от одноклассниц. Аннализу убили жарким вечером — наверно, это был первый по-настоящему жаркий вечер за дождливую весну. Девушка решила сходить в гости к подруге. Она была в белом платьице, очень ей шедшем. Оно облегало ее стройное подтянутое тело, покрытое легким загаром. Такие вечера словно созданы для встреч с мальчиками, а для девушки из Форчеллы четырнадцать лет — это самый возраст для выбора потенциального жениха, который при умелом поведении с ее стороны впоследствии перейдет в статус мужа. Девочки из рабочих кварталов Неаполя в четырнадцать лет уже выглядят как опытные женщины. Толстый слой косметики на лице, угрожающе топорщится бюст, втиснутый в лифчик «пуш-ап», остроносые сапоги на высоких каблуках, которые угрожают безопасности лодыжек. Надо быть опытным эквилибристом, чтобы удержать равновесие, пока идешь по базальту, лавовому камню, покрывающему улицы Неаполя, врагу женских туфелек. Аннализа была красива. Даже более чем. Вместе с подругой и кузиной она слушала музыку, поглядывая на мальчишек, проезжавших мимо на мопедах, то резко срывающихся с места, то выписывающих восьмерки между пешеходами и автомобилями. Такие брачные игры. Этот атавизм не меняется. Любимые певцы всех девушек Форчеллы — неомелодисты, сладкоголосые выходцы из народа, чрезвычайно популярные не только в рабочих кварталах Неаполя, но также среди жителей Палермо и Бари. Джиджи д'Алессио — главный кумир. Ему удалось выбраться отсюда и обрести всенародную известность, другим же, и таких сотни, не удалось, и они стали знаменитостями районного масштаба — конкретного квартала, дома, переулка. У каждого свой певец. Из магнитофона доносятся трели очередного местного «соловья», и вдруг вылетают два мопеда, преследуя какого-то парня. Тот убегает, несется по улице. Аннализа, ее подруга и кузина не догадываются, в чем дело, и думают, что это просто шутка или игра в «слабо». Затем раздаются выстрелы. Пули рикошетят. Две из них попадают в Аннализу, она падает. Все разбегаются, из балконных дверей, постоянно открытых настежь, начинают выглядывать люди. Крики, скорая, больница, весь квартал высыпал на улицы, изнывая от любопытства и беспокойства.

Сальваторе Джульяно — непростое имя. Кажется, его обладатель априори имеет право командовать. Но в Форчелле этот представитель клана получил власть не в память о сицилийском бандите. Дело только в фамилии. Ситуация ухудшилась, когда Лавиджино Джульяно решил заговорить. Он сдался, предал своих, чтобы избежать пожизненного заключения. Но, как часто бывает при диктатуре, даже если главаря убирают, его место может занять только его человек. Поэтому Джульяно, несмотря на пятно позора, остались единственными, кто мог поддерживать связи с крупными наркоторговцами и решать вопрос защиты. Но Форчелла мало-помалу устает от этого. Город не хочет больше находиться во власти обесчещенной семьи, не хочет арестов и столкновений с полицией. Желающий занять место босса должен заявить о себе как о новом хозяине и разобраться с ядром клана, с наследником — с Сальваторе Джульяно, племянником Лавиджино. В тот вечер претенденты собирались официально сообщить о захвате власти, расправиться с молодым Джульяно, начинавшим набирать силу, и показать Форчелле, что наступают новые времена. Сальваторе ждут, его узнают. Он идет себе спокойно, но вдруг замечает киллера. Бросается бежать, киллер преследует его, юноша набирает скорость, надеясь скрыться в каком-нибудь переулке. Начинается стрельба. Очевидно, Джульяно оказывается рядом с тремя девушками, использует их как живой щит, вытаскивает в суматохе пистолет и открывает огонь. Всего несколько секунд, и он бросается прочь, убийцам не удается нагнать его. Две девушки забегают в подъезд. Оглядываются: не хватает Аннализы. Выходят на улицу. Она лежит на земле, повсюду кровь, пуля попала ей в голову.

В церкви я проталкиваюсь к алтарю, где стоит гроб. По бокам от него четверо полицейских в форме — дань уважения семье погибшей от области Кампания. Гроб полон белых цветов. К его основанию кладут сотовый телефон, ее телефон. Отец Аннализы не может поверить в случившееся. Он суетится, что-то бормочет, сжимает кулаки в карманах. Подходит ко мне, но обращается к кому-то другому: «Что теперь? Что теперь?» Когда отцу не удается сдержать слез, все родственницы ему вторят, рыдают, заламывают руки, раскачиваются, тонко подвывая, когда же он успокаивается, женщины погружаются в молчание. Сзади на скамейках сидят девочки, подруги, кузины, соседки Аннализы. Они подражают своим матерям, копируют их движения, так же качают головой, повторяют те же слова: «Не могу поверить! Этого не может быть!» Они чувствуют, что им поручено ответственное задание: утешать. И гордятся этим. Похороны жертвы каморристских разборок для таких подростков являются обрядом инициации наравне с первой менструацией или первым половым актом. Дети участвуют в жизни квартала наравне со своими матерями. Они под прицелом теле- и фотокамер, кажется, что все происходящее затеяно только ради них. Большинство этих девчушек уже скоро выйдет замуж за каморристов. Кому-то достанется успешный мафиозо, кому-то простой исполнитель. Сбытчик или предприниматель, киллер или бизнесмен. Дети многих из них погибнут, и безутешным матерям останется только отстаивать очереди в тюрьме Поджореале, чтобы увидеться с мужем, рассказать ему последние новости и передать деньги. Но сейчас это лишь одетые в черное дети, пусть и в джинсах с заниженной талией и трусиках «танго». На похоронах они тоже должны хорошо выглядеть. Идеально. Они оплакивают подругу, зная: ее смерть делает их женщинами. Несмотря на испытываемое горе, девочки счастливы, потому что долго ждали этого момента. Я размышляю о цикличности происходящего на здешней земле. Полагаю, когда Джульяно достигли расцвета своей власти, Аннализы еще не было на свете, а ее мать была маленькой и дружила с другими девочками, впоследствии ставшими женами Джульяно и их людей; став постарше, они слушали д'Алессио, воспевали Марадону, сошедшегося с семьей Джульяно на почве кокаина и бывавшего на их праздниках, — есть известная фотография, сделанная дома у Лавиджино, где Диего Армандо Марадона запечатлен лежащим в ванне, имеющей форму морской раковины. Двадцать лет спустя Аннализа погибнет во время погони за одним из Джульяно, он будет отстреливаться, используя ее как щит или же просто пробегая мимо. История повторяется, всё абсолютно идентично. Бесконечный, трагичный, неизменный процесс.

Церковь переполнена. Полицейские и карабинеры слишком суетятся. Я не могу понять причину. Снуют повсюду, выходят из себя по любому поводу, явно нервничают. Я делаю несколько шагов, и все становится ясно. Удаляюсь от церкви и вижу, как машины карабинеров пытаются отделить толпу идущих на похороны людей от приближающейся кавалькады на роскошных мотоциклах, автомобилях с откидным верхом, мощных скутерах. Это члены семьи Джульяно, последние, кто остался предан Сальваторе. Карабинеры опасаются беспорядков, возможных столкновений между каморристами и толпой. К счастью, обходится без проблем, но присутствие мафиози обладает глубоким смыслом. Никто не имеет права распоряжаться в центре Неаполя без их согласия или, по меньшей мере, посредничества. Они демонстрируют всем, что никуда не исчезли и власть все еще принадлежит им, несмотря ни на что.

Из церкви выносят белый гроб, толпа наседает, пытаясь дотронуться до него, люди теряют сознание, кажется, от нечеловеческих криков лопнут барабанные перепонки. Процессия достигает дома Аннализы, и ее мать, не нашедшая в себе силы прийти в церковь на отпевание, чуть не прыгает с балкона. Рыдает, мечется, от слез лицо покраснело и распухло. Несколько женщин удерживают ее. Привычная сцена отчаяния. Конечно, ритуальный плач и выставление напоказ своего горя совершенно искренни и не являются игрой на публику. Совсем наоборот. Это говорит о навязываемых культурных рамках, в которых живет большинство неаполитанских женщин, до сих пор вынужденных обращаться к особо экспрессивным моделям поведения, чтобы доказать неподдельность своего переживания и поделиться им с окружающими. Это исступленное страдание, несмотря на абсолютную достоверность, обладает всеми чертами театральной постановки.

Собираются журналисты. Антонио Бассолино и Роза Руссо Ерволино в панике, им кажется, что местные жители могут ополчиться против них. Но все в Форчелле уже научились использовать политику в своих целях и обходиться без открытой вражды. Кто-то аплодирует силам правопорядка. Некоторых журналистов это приводит в восторг. Благодарность карабинерам в квартале каморры. Наивные. Аплодисменты — только провокация. Лучше полицейские, чем Джульяно. Вот что это означает. Репортеры пытаются взять интервью, кто-то подходит с телекамерой к хрупкой на вид старушке. Она сразу выхватывает микрофон и орет: «По вине этих… мой сын пятьдесят лет проведет в тюрьме! Убийцы!» Люди полны ненависти к любителям пооткровенничать с полицией. Толпа сжимает кольцо, напряжение растет. При мысли, что маленькая девочка умерла из-за желания послушать музыку с подружками, сидя у подъезда жарким весенним вечером, все внутри сжимается. Подступает тошнота. Надо держать себя в руках. Я должен понять, что произошло, если это вообще возможно. Аннализа здесь родилась и прожила всю жизнь. Подружки рассказывали ей о поездках на мотоциклах с мальчиками из клана, она бы, скорее всего, влюбилась в молодого богатого красавца каморриста, способного сделать хорошую карьеру в Системе, или же, может быть, в старательного малого, который будет горбатиться весь день за гроши. Ей бы пришлось пойти работать на подпольную фабрику, шить сумки по десять часов в день за пятьсот евро в месяц. Аннализу поразили руки девушек, работающих с кожей, она даже сделала запись в своем дневнике: «У них всегда черные руки, они сидят целыми днями взаперти на фабрике. Моя сестра Ману занимается тем же, но начальник хотя бы не заставляет ее работать, если она себя плохо чувствует». Аннализа стала символом трагедии, потому что в ее случае трагедия достигла своего апогея — убийства. Здесь же образ жизни всегда будет приговором, бессрочным заключением, отбыванием наказания в диком и жестоком мире, где все движется с бешеной скоростью. Вина Аннализы состоит в том, что она родилась в Неаполе. Только в этом, больше ни в чем. Белый гроб с телом Аннализы несут дальше, и тут ее одноклассница, соседка по парте, звонит ей на сотовый. Так звучит новый реквием. Сначала обычный звонок, потом музыка: какая-то нежная мелодия. Никто не берет трубку.