Цвета, как и многие другие признаки, перебираясь из одного языка в другой, попадая в культуру с иной организацией смыслов, меняют оттенки. Царский пурпур, цвет королевской мантии, пурпурный цвет, в русском языке горделиво и свирепо красен, хотя древний пурпур, добывавшийся из морских моллюсков, был не красным, а скорее сине-красным. В американском английском пурпурный — один из цветов радуги, может быть, фиолетовый, а в более широком смысле — сине-красный цвет любой интенсивности. В русском слово «пурпур» употребляется редко, вероятно, из-за своего неблагозвучия. Вспоминается пушкинская старая Москва, поникшая перед новою столицей, как «порфироносная вдова». Порфира — так назывался по-гречески моллюск, из которого как раз и добывали пурпурный краситель. В английском же «purple» обыденное, лишенное надменности слово — такими бывают полевые цветы, простенькие, почти не видные в траве, но и царь Соломон одевался не роскошнее их. Земля, травы, деревья укутаны в божественную славу, это, а не тело деспота, достойно пурпура. Истинный пурпур незаметен, как незаметна на фоне мировой истории жизнь черной деревенской девочки Сили, героини романа «Цвет пурпурный». Так, наверное, можно толковать название книги Элис Уокер. Но есть и другие значения у этого названия, угадать которые невозможно, если полагаться только на свою сообразительность. В «Цвете пурпурном» заявлена определенная программа, плохо различимая без некоторой доли окололитературных сведений. И, вероятно, не стоит скрывать, да и вряд ли это возможно, что текст Элис Уокер имеет отношение к феминизму.

«Цвет пурпурный» появился в 1982 году, на исходе так называемой второй волны феминизма, бывшего неотъемлемой частью бурных политических движений за гражданские права предыдущего двадцатилетия. Феминизм «второй волны» 60-х и 70-х гг. задавался проблемами равенства, причем не равенства на кухне перед горой грязной посуды, как часто это толкуют сторонние наблюдатели, а равенства за пределами семьи и дома. Белые американки хотели вырваться из одиночества кухни в благоустроенном пригородном доме, заниматься профессиональной деятельностью наравне с мужчинами, получать вознаграждение за работу, соизмеримое с тем, какое получали мужчины, иметь свои счета в банке (а замужние женщины не имели на это права). Нам, постсоветским женщинам, трудно понять эти проблемы, так как многие из них были решены для нас и за нас ранними декретами советской власти. Беспокоит скорее излишек работы, чем ее недостаток, скорее отсутствие дома в уютном пригороде, чем его наличие. На это же жаловались афроамериканки того времени, утверждавшие, что белые феминистки, стремясь вон из дома и выдавая это стремление за универсально необходимое всем женщинам, отрицали тем самым «женскость» цветных сестер, которые и так были вынуждены работать вне дома, делая грязную работу за небольшие деньги, чтобы прокормить семью. Их нужды зачастую были в корне противоположны нуждам образованных и обеспеченных белых американок. Цвет кожи оказывался не менее отягчающим обстоятельством, чем пол, в ремесле выживания, и вовсе не по эстетическим соображениям — он влиял на социальный статус. Черные участницы движения утверждали, что белые феминистки, борясь за свои права, не замечают, как сами, в силу своей принадлежности к белому среднему классу, участвуют в угнетении и унижении афроамериканцев, включая своих черных «сестер». Поэтому-то у черных американок, в общепонятном стремлении улучшить свою жизнь, и возникла необходимость обозначить свои интересы как отличные от интересов белых феминисток.

Как-то раз Элис Уокер сказала такую фразу: «Пурпурный относится к лавандовому, как вуманизм к феминизму». Понятно, что лавандовый бледен и водянист по отношению к насыщенному богатому пурпуру. Но что это за «вуманизм» такой, который интенсивнее и ярче феминизма? Слово, образованное от английского «woman», то есть женщина, было придумано самой Элис Уокер, чтобы очертить позицию цветных женщин в пределах буржуазного, преимущественно белого, американского феминизма и заявить о разногласиях с белыми феминистками. Сменив ярлык, Элис Уокер тем самым дала понять, что не о мистических феминах высоких сфер, а о женщинах, реальных и телесных, будет идти речь, и не только об отдельных женщинах, но о целом женском мире афроамериканок, о материнстве и сестринстве, об отношениях женщин друг с другом, их трудах и днях. И не писатели-мужчины или белые американки, такие как, например, Гарриет Бичер-Стоу с незабываемым дядей Томом, будут чревовещать за афроамериканок, а сами они заговорят своим голосом. В «Цвете пурпурном» не сторонний наблюдатель, сама героиня романа рассказывает о себе в письмах, хотя «закон отца» велит ей молчать: запрет на открытую и откровенную речь озвучен в первых строках повествования.

Слова отца поставлены эпиграфом к письмам Сили, это он, тот, кого она считает своим отцом, запретил ей рассказывать о страшном и стыдном, заедающем ее жизнь. В традиционных понятиях феминизма историческое молчание женщин, их отсутствие на общественной сцене и в культуре связано с запретом «отца», патриарха, главного мужчины в клане. Запрет этот не надо понимать буквально — такова конфигурация властных отношений в обществе, а как известно и как подсказывает современность, изменить конфигурацию можно, только если напечатать строку на клавиатуре и ввести ее в программу, то есть оформить в словах и зарегистрировать сам факт своего существования, сделать себя видимой в системе. Но писать, представлять себя, или, другим словом, репрезентировать, законом отца как раз и запрещено. «Женщины только и годятся, что для…» говорит безымянный Мистер __, муж Сили, не заканчивая фразы, но читателю, по обе стороны океана, понятно, что может следовать за этими словами в данном контексте. Здесь скрыта своеобразная ловушка, проверка на патриархатное сознание. Элис Уокер демонстрирует, что на самом деле всем нам знакомы правила патриархатных игр. Просто мы не отдаем, или стараемся не отдавать, себе в них отчета. Против повальной и насильной сексуализации женщин, без права выбора, и направлен, среди прочего, пафос романа. Для отчима Сили не дочь и не мать его детей, ее социальные роли в семье отрицаются. В одном эпизоде романа Сили невольно удается означить, сделать видимой свою роль женщины-вещи на потребу мужского желания, когда, пытаясь спасти сестру от посягательств отчима, она наряжается в условно привлекательные одежды и предлагает себя вместо сестры. За что и бывает бита, поскольку нарушила еще один закон — оставаться невидимой. «Оделась как шлюха», — говорит он, раздраженный тем, что тайное стало явным и суть его поступка на какой-то момент приоткрылась ему самому (и внимательному читателю). Он не просто превратил дочь в сексуальную вещь, он отнял у нее ее звание дочери, право на защиту и поддержку и, что немаловажно, отнял у нее голос, убил ее социальное «я».

В этом эпизоде важно не просмотреть и другого смысла или подтекста, на этот раз связанного с цветом. Так же насиловали черных рабынь белые хозяева и так же отнимали у них детей для продажи другим хозяевам. Так же выставляли их для продажи, как отчим Сили выставляет ее напоказ жениху. Получается, что главенство мужчины в афоамериканском обществе, его власть над женской половиной (или, другими словами, патриархатная доминация), оказывается сродни неограниченной власти белого плантатора над живым имуществом, черными рабами и рабынями. Патриархатная власть и расизм поставлены на одну доску. Это невыгодное сравнение навлекло на Элис Уокер шквал упреков и обвинений со стороны афроамериканской писательской и пишущей братии, особенно после того как в 1985 году на экраны вышел фильм Стивена Спилберга «Цвет пурпурный» и произведение Элис Уокер стало достоянием миллионов американцев. Создательницу «Цвета пурпурного» обвинили в том, что, выставляя черных мужчин в негативном виде, она подрывает интересы афроамериканского сообщества и работает в пользу белых расистов, которые и без того считают афроамериканцев людьми низшего сорта. Кроме того, говорили критики, «Цвет пурпурный» разрушает единство между черными мужчинами и женщинами, которые вместе призваны защищать свой народ от угнетения. Впрочем, у писательницы нашлось не меньше защитников и защитниц. Что же это за единство такое, писали они, если для его сохранения от женщин требуется молчание, и стоит ли сохранять такое единство? Сама Элис Уокер писала, что ей больно слышать в свой адрес обвинения в ненависти к мужчинам своего народа и что она бесконечно ценит веселый и свободолюбивый дух цветных мужчин, но не тех, которые чинят насилие и основывают свою мужскую первосортность на второсортности женщин, как, скажем, это принято делать в гангста-рэпе[?].

Говоря о мужчинах своего народа, Элис Уокер вряд ли склонна приписывать их неприятные черты половым особенностям, генетике или национальному характеру. Система — вот источник гендерного зла. Зло не присуще человеческому организму, ему учат отцы сыновей, старшие и более авторитетные младших, только вступающих в жизнь. Муж Сили, Мистер __, сидя на террасе и покуривая трубку, в то время как рушатся жизни его детей, обойденных его вниманием и заботой, учит тому же своего сына. И учит так же, как учат друг друга дети во дворе — дразня и обзывая его. Смотри, говорит он, если будешь заниматься детьми, помогать жене и быть с ней единодушным, тебя будут дразнить кухонным мужиком и подкаблучником. Таков культурный каркас патриархатного мироустройства в «Цвете пурпурном». Здесь реальность женской и детской жизни не важна, ее не существует, существует только соперничество между мужскими особями, борьба за статус и боязнь его утраты при минимальном сохранении видимости приличной жизни. Так есть, или, во всяком случае, так бывает, но это ложная видимость, так не должно быть, говорит Элис Уокер.

Книга начинается с запрета на речь, или, иначе говоря, на репрезентацию. Сили приказано молчать, и она послушно и простодушно пишет письма Богу, до тех пор пока верит, что запрет наложен ее настоящим отцом. Но власть оказывается узурпирована злым отчимом (здесь Элис Уокер делает выпад против литературного клише, образа злой мачехи), и закон отца на деле оказывается пустышкой, не менее от этого вредоносной. По Элис Уокер, патриархатный мир основан на подлоге. Закон отца на деле является законом отчима, патриархат витриархатом (от лат. vitricus — отчим).

Так что же, разрушим до основания, а затем построим наш, новый? Хотя Сили в конце концов бунтует против мирового устройства, никто в текстуальном мире Элис Уокер не собирается его свергать. Уокер не строит свою вселенную на агонистских началах. Революции не будет. Женский мир не пытается вытеснить мужской, женщины не соперничают с мужчинами в борьбе за территорию, потому как знают, что средства и инструменты определяют окончательный продукт. Каково средство, таков и результат, а цель — всего лишь благое намерение и на исход дела влияет незначительно. Поэтому Элис Уокер предлагает альтернативное устройство социума, этакую гендерную утопию. Женский мир в романе Уокер выстраивается в другом пространстве и на других началах. Ее героиня, Сили, в детстве познав изнанку гетеросексуальных (разнополых) отношений, отворачивается от такого способа бытия. Мужчины ей больше не будут интересны ни в каких целях. Ее мир это мир женщин, поддерживающих и вдохновляющих друг друга, где материнство не является клеткой и не обрекает мать на радикальное одиночество в силу того, что другой жизни, кроме жизни вокруг своих детей, у нее нет, а дети ее никому, кроме нее, не нужны. В этом мире женщины не культивируют уникальный материнский быт и исключительные отношения с собственными детьми, а вместе воспитывают тех детей, своих ли, чужих, которых им Бог послал, поскольку, как говорится в африканской пословице, требуется деревня, чтобы вырастить одного ребенка. Да и Бог здесь другой, не мужчина и не женщина, не дерево, не картина и не седобородый дед на облаке, а все во всем — веселое и играющее божество, благословляющее любые сексуальные ориентации и любые любовные переживания. Не напоминает ли это В. В. Розанова, писавшего в «Опавших листьях»: «Берегите всякое живое „есть“ любви».

Будь этот роман написан немного раньше, в семидесятые или даже шестидесятые годы, весьма вероятно, что стройплощадка для утопии «Цвета пурпурного» переместилась бы в Африку, в которой происходит много событий романа. В десятилетия «расовой революции» в Америке афроамериканская культура, отказавшись от надежд стать равноправным участником многонациональной американской семьи народов, стала искать альтернативную почву для своего роста. На какой-то момент казалось, что родная Африка, не испорченная голым чистоганом, земля предков, живших в единении с природой, может стать идеальным полигоном для афроамериканской культуры, неким референтным раем, пусть навсегда потерянным, но возобновимым на символическом уровне. Однако за расовой революцией последовала феминистская, и культурная ситуация, для американцев всех цветов, весьма переменилась. Элис Уокер посылает своих героев в Африку, но только затем, чтобы они могли убедиться, что патриархат повсеместен, власть капитала повсеместна, сколько от них ни бегай по планете. Афроамериканцы имеют свое уникальное прошлое, свой национальный эпос порабощения, свою романтическую судьбу, которую им еще предстоит аристократизировать и которой им еще предстоит гордиться. Радикальных улучшений можно ждать только в пределах своей культуры, на пути внутреннего поиска и переформулирования своей личности, в отказе от правил патриархатного закона жизни.

«Цвет пурпурный» не раз называли феминистской утопией, где опрокинуты общепринятые понятия о том, что такое мужчина и женщина, как им положено себя вести, чем заниматься, кого и как любить, опрокинут мир, в котором отношения между полами трагичны, темны и безвыходны. Завязывая узел неразрешимых и жестоких противоречий в начале романа, Уокер дает своим героям неожиданный выход в счастливое пространство богатого дома Сили, но не ранее, чем они излечились от своих болезней. Элис Уокер как-то писала, что в ее намерения не входило делать из Мистера __ дьявола, а из Сили ангела. По ее словам, они оба серьезно больны. Садомазохистская логика их существования должна быть изжита, застарелые стереотипы отвергнуты. В утопическом пространстве «Цвета пурпурного» мужчина имеет право плакать, быть слабым, терпеть поражения, готовить еду и возиться по дому, посвящать свою жизнь детям, быть под каблуком у собственного ребенка, вышивать, если ему того захочется, не вызывая недоуменных реакций или вообще каких-либо реакций окружающих. Так же, впрочем, как и женщина, которая может любить столярные работы больше, чем стирку и уборку, может иметь влечение к женщинам, а не к мужчинам, может не признавать, что дети это единственный смысл и оправдание ее жизни. Перед нами своеобразная мастерская социального конструирования. Ведь не все девочки любят вышивать, некоторые играют в конструктор. К ним относится и Элис Уокер.

Конечно, как любая утопия, роман Элис Уокер уязвим для критики. Но в одном отношении он уже за пределами досягаемости убийственных рецензий и обзоров: действие его разворачивается не только на страницах. Так случилось, что оно перетекло с бумажных страниц в действительность. «Цвет пурпурный» относится к тем произведениям, которые не только произведены, но и сами произвели действие, впрочем, наверное, как и все книги, независимо от их литературных достоинств, которые читаются большим количеством людей и имеют резонанс. «Цвет пурпурный» изучается в университетах, на нем оттачивают мастерство начинающие литературоведы и культурологи, сочиняя сотни курсовых, дипломов и попадающих в печать статей.

Сили пишет письма Богу, а ее создательница обращается к миру, заявляя, вместе с другими афроамериканскими писательницами тех лет, о новом культурном присутствии. Афроамериканки мелькали в роли мамушек и нянюшек на страницах американской литературы, но никому не были особо интересны. Они мелькали в общественных местах, со швабрами и тряпками, с лопатами и граблями. На них никто не обращал внимания, они были невидимы. Невидимость в обществе означает отсутствие политической силы и власти. Чтобы тебя и подобных тебе заметили на арене общественной жизни, надо обрести второе, социальное, тело, надо в прямом смысле вписать себя в историю, надо создать воображаемое сообщество людей, объединенных едиными интересами. И создается такое политическое сообщество в основном на бумаге, о чем проницательно писал Бенедикт Андерсон в своей книге. Литература, в силу своей способности к обобщению, всегда была прежде всего политическим проектом, партией одного. Суть текста Уокер в том, чтобы сделать незаметное видимым, молчаливым дать возможность высказаться.

«Цвет пурпурный» — роман оппозиционный. После долгих лет советской власти и унылых завываний об интернациональной солидарности и борьбе рабочих всего мира за свои права русскоязычному читателю, наверное, скучно слушать о том, как кто-то произносит слова «угнетение», «революционная борьба» и прочие им подобные. Но если не увидеть в американской культуре ее самую, может быть, важную и ценную часть, культуру оппозиции, то можно не увидеть и самой культуры, как это зачастую и происходит. Американская не-массовая культура строится не вокруг песен и танцев, вокруг которых строится массовое развлечение. Это прежде всего культура политическая или гражданская. Чтобы общество не съело своих детей, должна существовать оппозиционная общественная жизнь, которая не зависит от того, кто у власти, белые или красные, демократы или республиканцы, националисты или западники. В мире американского оппозиционного движения, и в частности в феминизме, представлены сотни, если не тысячи групп, которые считают себя угнетенными. Они не слышны за пределами страны, а зачастую за пределами университетских кампусов или крошечных офисов некоммерческих организаций и их вебсайтов, но структура создает напряжение, некое силовое поле, хоть в какой-то степени защищающее жителей, включая не вовлеченных в политические затеи потребителей и даже идеологических врагов, таких как фундаменталисты-христиане, от людоедства власти и капитала.

Мария Завьялова

Миннеаполис, июль 2004

От переводчика

Элис Уокер поселила героев своего романа в одном из южных штатов, может быть, в Джорджии, где, в городе Итонтоне, родилась она сама. И не только поселила, но и заставила говорить на южном деревенском афроамериканском наречье. Чтобы избежать контраста диалектной прямой речи и обрамляющего ее литературного языка рассказчика, автор поручила вести рассказ самой героине книги Сили. Таким образом, язык романа, за исключением писем Нетти, написанных правильным, почти викторианским и несколько возвышенным языком, представляет из себя диалект, или, если избегать этого слова, афроамериканский вариант английского языка. Английский язык, на котором говорят афроамериканцы, своеобразен. Среди заметных черт этого варианта английского, если не считать произношения и интонации, можно упомянуть глагольные формы с усеченными окончаниями, пропуск глаголов-связок и специфическое употребление местоимений. Переводить дословно эти особенности я не стала, чтобы не создавать ощущения неправильности речи. Афроамериканский язык имеет свои правила, и все кажущиеся неправильности подчинены обычной языковой логике. Если бы я попыталась переводить дословно, это выглядело бы так: «он иду домой» или «нас пошли на речку». Поскольку язык этот сложился не в городской среде, для передачи его особенностей я выбрала некоторые черты южных диалектов русского языка, стараясь ограничиться глагольными и местоименными формами, хотя не обошлось и без некоторой доли диалектных слов и выражений. Кроме того, язык героев романа обогащен знакомством с библией, поскольку жить в сельской Америке и не состоять в церковной общине, не ходить по воскресеньям в церковную школу и не читать библии было немыслимо в первые несколько десятилетий двадцатого века, когда происходят события романа. И каковы бы ни были их нравы, в языке героев романа почти полностью отсутствуют бранные слова. Если искать аналогии в русской языковой среде, то это скорее наивная чопорность маленького провинциального городка, где проступки и преступления совершаются под покровом приличия и обычая, чем матерная искренность русской деревни или привычная бранчливость городских низов.

Перевод романа был сделан при поддержке издательской и женской сетевой программ фонда Сороса. За помощь в транслитерации некоторых имен, а также за ряд полезных советов, хочу поблагодарить аспирантку магистерской программы изящных искусств университета Миннесоты Карлу Джонсон.

Мария Завьялова

Миннеаполис, август 2004

Цвет пурпурный

Посвящается Духу:

без которого ни эта книга,

ни я сама, не были бы завершены.

Открой мне, как стать похожим на тебя

Открой мне.

Стиви Уондер

И не вздумай болтать лишнего,

если не хочешь мать в могилу свести.

Богу своему жалуйся.

Миленький Бог,

Мне уже четырнацать. Я харошая всегда старалася быть харошей девачкой. Можеш открыть мне чево со мной творица? дай хоть знак.

По весне, как Люций родился, я слышала, они все препиралися. Он хвать ее за руку и стал в комнату тянуть, а она гаварит: Еще рано, Фонсо, хворая я еще. Ну и он от ее отстал. Прошла неделя и он опять пристает. Она гаворит: Не могу я больше. Аль не видиш, я уже еле ноги таскаю и детей куча.

Она поехала в Мейкон, до сестры, докторшы. Я за детьми осталася глядеть. Он мне в жизни слова добрава не сказал. Вот он и говарит: Раз твоя мамаша не хочет, будеш заместо ее. Сперва он ткнул тую штуку мне в бок и начал как будто ерзать. Потом стиснул мне тити. Потом заталкнул прямо в пипку. Было ужас как больно и я плакала. Он стал мне рот зажимать чуть не задушил и говорит, Заткнись. Потом привыкнет.

Мне ни за што не привыкнуть. А теперичя как еду гатовить, меня тошнит. Мама на меня бранится и косо смотрит. А вобще она нонче повеселевшая, потому как он злобится меньше. Она все время хворая, ох боюся долго ей не протянуть.

Дорогой Боже,

Мама померла. Она как помирала кричала и ругалася. На меня кричала и ругалася тоже на меня. Я нонче дюже толстая. Даже не могу быстро ходить. Пока дойду с колодца до дому, вода в ведре уже согревши. Пока накрываю на стол, еда уже простывши. Пока детей в школу соберу, уже обедать пора. Он ничево не говарил. Сел у ейной кровати держит за руку плачит и говорит: Не умирай не бросай меня не умирай.

Она спросила меня про первого. Чей? Я говарю: Божий. Не знаю чево еще сказать и никаких других мущин не знаю. Когда в животе заболело и все там стало шевелица и вдруг этот ребеночек малюсенький кулачок во рту засунувши вывалился, я не знала чево и думать.

К нам люди совсем не приходют.

А ей все хуже и хуже.

Потом она спрасила, Где он?

Я говарю Бог взял.

Это он взял. Он взял, пока я спала. Убил там в лесу. И энтово убьет, коли получица.

Милый Бог,

Он теперичя так ведет будто духу моево не выносит. Говарит, я дурная и ничего от меня харошева нельзя ждать. Взял моево другова маленькаво, на сей раз мальчик. Мне кажется он его не убил. Мне кажется он его продал мужу с женой в Монтиселло У меня в грудях полно молока, прямо по мне течет. Он говарит: Ну ты и неряха. Поди переоденся. А в чево мне переодеца? У меня и нема ничево.

У меня одна надежа, што он найдет каку-нибудь и дальше будет женица. Я же вижу как он глядит на мою младшую сестренку. Ее всю трясет от страха. Я ей говарю я тебя буду защищать. Бог мне поможет.

Милый Боже.

Нонче он привел в дом девчонку из Грея. Ей столько лет сколько мне и они поженивши. Он с ее не слазит. Она ходит будто ее по голаве стукнуло, а чево стукнуло, сама не знает. Да еще думат, будто любит ево. А нас у ево семеро по лавкам и все есть хочут.

У моей сестренки Нетти появился ухажер, возрастом папаше подстать. Егова жена померла. Мущина убил прямо на дороге, из церквы шли. Правда у ево всево трое детишек. Он видел Нетти в церкве и теперичя што ни вечер в воскресенье ентот Мистер __ порог наш обиват. Я говарю Нетти штоб училася и книжек своих не вздумала брасать. Горазд тебе интересно, говарю, нянчить троих малявок, каторые еще к тому же не твои. Погляди чево с маманей стало.

Миленький Бог,

Севодня он меня поколотил, сказал, я парнишке в церкве подмигнула. Можеть, у меня было чево в глаз попавши, но я и не думала никому мигать. Я вобще на мущин не гляжу. Вот ей Богу. Я смотрю на женщин, потому как мне их не страшно. Может ты думает, ежели мамочка на меня кричала, так я сержуся на ее? Не-е, ничуть. Мне так ее было жалко, так жалко. Она все силилась поверить в евоные враки, вот и померла.

Он все на Нетти поглядывает, а я всегда стараюся ее заслонить от ево. Теперь уже я ей говарю выходить замуж за Мистера __. Я ей только не говарю почему.

Я ей гаворю, выходи за него, Неточка, и нехай у тебя хош первый годок счастливый будет. А потом у ей живот будет выше носу, я-то знаю.

А с меня довольно. Одна девка в церкве сказывала, ежели кровиш кажный месяц значит рожать способная. А с меня больше кровь нейдет.

Миленький Боже,

Наконец Мистер __ выложил чево у него на уме и попросил Неттиной руки. Но Он ее не отпускат. Говарит, мала еще, опыта нет. Гаворит, у Мистера __, мол, и так дитев хватат. Плюс к тому скандал, который евоная жена учинила, ажно ее убили. А эти слухи про Шик Эвери? Энто еще што такое?

Я спросила нашу новую маму про Шик Эвери. Энто еще што такое? спросила я, а она обещала разузнать и нам сказать.

Она не только узнала. У ей картинка притащена. Я никогда раньше не видела настоящих людей на картинке. Нашла, говарит, под столом, у Мистера __ вываливши, когда он за бумажником лазил. Шик Эвери женщина. Я таких красивых от роду не видывала. Даже красивше мамы. И в десять тыщ раз красивше меня. Вся в мехах. Лицо нарумяненое. Волосы пушистые как беличий хвост. Стоит у машины и улыбается. А глаза серьезные. И как будто грусные.

Я упрасила ее отдать мне картинку. Всю ночь на нее смотрела. Теперь когда мне снятся сны, то мне снятся сны про Шик Эвери. Будто она такая нарядная, танцует и смеется.

Миленький Бог,

Попрасила его не трогать Нетти, пока новая мама хворая, лучше я сама, гаварю. Он говарит мне, ты чево. Гаворю ему, я все сделаю, только Нетти не тронь. Побежала поскорее в комнату, напялила паричок из конского волоса и туфли на высоком каблуку, нашей новой мамы. Он как стукнет меня, мол, нарядилася как шлюха, однако все равно сделал свое.

Под вечер пришел Мистер __. Я лежала на кровати и плакала. Нетти наконец скумекала, што к чему. До новой мамы тоже дошло. Она пошла в свою комнату и тоже плакала. Нетти бегает то к ней, то ко мне. Она такая испуганная, пошла на улицу и стала блевать. Не там где эти двое были, а на заднем дворе.

Мистер __ говарит, Я надеюсь, вы теперь согласные.

Он гаворит, Нет, не согласный я.

Мистер __ говарит, Моим бедненьким малышам нужна мама.

Ну так вот, говарит он, эдак медленно, Нетти не дам. Мала еще. Ничево не понимает, меня слушать привыкшая. Пущай в школу походит. Может с ее учительница выйдет. Могу отпустить Сили. Она старшая. Вот ей первой замуж и идтить. Она конешно не целая, да ты знаешь небось. Порченая она. Дважды рожала. А зачем тебе целая то? Вон я взял целую, а она все время хворая. Сказал он эти слова и плюнул через перила. Дети ей виш на нервы действуют, и готовит она так сяк, да еще и брюхатая теперь.

Мистер __ как то примолк. Я так удивилася, даже плакать забыла.

Она конешно с лица неказистая, гаварит, зато к работе приучена. И чистоту наводить умеет. И Богу молится. Все будет делать, как ты хошь, и слова поперек не скажет.

Мистер __ ни слова. Я достаю картинку Шик Эвери и смотрю, чево ее глаза говарят. А они говорят, Пусть будет так.